|
Чернильные орешки
Александр Попадин
04.06.2007
— Послушайте, Холмс, почему все авторы постоянно возвращаются и возвращаются в своё детство?
— Потому что им больше некуда возвращаться, Ватсон. У современных авторов никогда не бывает такого уютного камина на Бейкер-стрит.
Этого не может быть! Вот так новость: они договорились… Дабы не провалиться сквозь землю от несообразности бытия, каждый из нашей экспедиции ухватился за свою соломинку, за свой спасательный жилет. Влад быстро снял очки и стал их протирать; Иванов ухватился за свой левый ус, я же достал блокнот и ручку с орешковыми чернилами.
О, чернильные орешки! Неизвестно ваше происхождение — вывели вас селекционным путём или просто обнаружили древние китайцы; неизвестен ваш облик — небось, маленькие и невзрачные, но зато вы даёте мне силу, мне понятна ваша суть и ваш запах.
Есть где-то на Земле место, где растут чернильные орешки. Маленький серый комочек сидит в земле, и берёт от неё свою чернильную силу, бездонность тьмы, вытянутую в сплетение слов. Водный его родственник, чернильный осьминог (osminogus chernilus), как истинный визуальный поэт, пишет свои письмена на водах. Небесный его родственник, чернильный ворон, обыкновенно работает при камнях с выбитыми тезисами: “Направо пойдёшь — никуда не придёшь, налево пойдёшь…” Ворон по земле не ходит и знает, что надпись к нему не относится, и потому сидит на камне, авансированный чувством собственного превосходства.
Чернильные орешки — растения исконно приземлённые, но по родственности таят в себе дух водный и дух небесный. Укоренившись в теле матушки Земли, пьют они её соки, перерабатывают в нефтяную негорючую жидкость, беременную словами. Правильное нанесение слов на бумагу высвобождает всех трёх духов и помогает страждущим и пишущим улавливать соки всех стихий, добавляя четвертый элемент, огонь души своей.
Я чирикал нечто необязательное в блокнот, вдыхал запах орешковых чернил, и мне становилось лучше. Спасают они в трудную минуту, дают руку помощи, поддерживают словом. Становилось легче мне, легче, и если бы не сапоги, прочно держащие меня на поверхности я, может, и взлетел бы. Взлетел над Ивановым, теребящим ус, и над Владом, двигающим очками посредством сморщенья переносицы, и над именитыми гостями, уже предусмотрительно со всеми договорившимися, — и раскинув руки, взмыл бы в небо, присоединившись к вертолету с деревянными лопастями. Вахтерши дома пионеров сказали бы: а вы знаете такого-то, что книжки пишет? Так вот, сбрендил! Как есть сбрендил, обожрался какой-то гадости и теперь летает! Говорят, орешков каких-то обнюхался!.. Вертолёт парил рядом со мною на крыльях грез, и восходил к нам трубный голос:
— Да, уже обо всём договорились! Вот как бывает, если обещаешь, но обманываешь! — уничтожительно говорила Александра Владу. Торжество разума светилось в её глазах, победа разума над суеверием, торжество смысла здравого над смыслом нездравым и больным. Но оставался ещё кусочек надежды в её взгляде, лежал он, оставленный, специально для Влада, ждал, когда Влад сделает шаг повинности. Тогда, может быть… женское сердце не камень… все вы обманщики, и потому приходится терпеть…
Влад не спешил. Он самозабвенно морщил нос и в упор не замечал заманчивых шансов. Как я был увлечен орешковым запахом и воспареньем вертолётовым, так он увлёкся своими очками. Он одной переносицей, без рук, заставлял очки то съезжать вверх, к бровям, то с виражом скользить вниз, словно опытных слаломщик; то натурально плясать гопака (про которого каждый из нас слышал, но никто в глаза не видывал, и оттого сколько людей, столько по России имеется гопаков)… Очки плясали на владовой переносице владового гопака, и никаких предоставленных шансов он не замечал в упор: глаза его как свелись спасительно на кончик собственного носа, так там и оставались.
Он когда-то говорил мне про такое упражнение, аутотренинг называется.
Громыхая ключами, вошла тётя Люба.
— Ну что, готовы? — спросила она.
— Готовы, готовы! — радостно воскликнула Александра, вскакивая с дивана.
Как-то само получилось, что вышли мы из комнаты в одном порядке, а пришли к подвальной двери в порядке совсем ином. Хотя идти там было шагов пять, и никто никого вроде не обгонял и локтями не отталкивал, — тем не менее, вышли из комнаты сначала мы втроем, опытные и побывавшие в чердачных переделках альпинисты, за нами тётя Люба, а еще за нею уже Виталий и Александра. А пришли к подвалу другим порядком: впереди тётя Люба как ходячих ключ ко всем событиям, за нею Виталий с Александрой, и за ними уже наша троица.
Процессия упёрлась в облепленную замками дверь. Мы застыли в ожидании; тётя Люба нашарила в кармане фартука связку.
Неопознанная загадка, лежащая во втором этаже подвала, весь сегодняшний день манила нас. У каждого из нашей троицы, над головой и одновременно перед глазами, всё это время висел образ притягивающий, манящий нас в свою полутьму. Я мог только гадать, что в этих двух окошечках находилось у Влада и Вовки. У меня же там помещалось… Что же там помещалось?
Как в детстве в Африку нашим детским воображением помещаются исключительно негры, крокодилы-бегемоты и бананы-пальмы, так у меня в окошечке мечты светилась глубокая точка, в которую можно войти и из которой не хочется выходить…
Тётя Люба возилась с ключами. Там, за этой дверью, с начала времён находится Янтарная комната. А даже если и не находилась — что с того? Моё детство и моё существование бессомнительно поместило её туда, и там самое её место, больше нигде. Именно под тем округлым выступом в брусчатке, в бункере, в который ведёт ход из подвала моего друга детства Иванова. Именно под тем выступом, на который я глядел в течение многих лет, еще не будучи принятым в ряды одноклассников, и даже будучи принятым — именно там находилась Янтарная комната, и рядом с нею находилась константа, удерживающая меня от покидания одноклассных рядов. Не было связи прочнее, чем эта, вскормленная общими детскими мечтами и фантазиям.
На меня из моего прошлого смотрел тот мальчик, которым я когда-то был, и в глазах его стоял приговор: “Девчонок не берём. Маменьких сынков тоже”. У них, мальчишек, свои железные законы.
Но я ничего не мог поделать. И никто из нас троих не мог ничего поделать, потому что всё уже свершилось неизбежным ходом событий. На все предварительные вопросы можно ответить отрицательно. Тем ли составом идём? То ли при этом думаем и ожидаем? Правильно ли надеты сапоги? Нет, нет, и нет.
Я стоял перед дверью и задавал себе бесконечные вопросы сомнений, а тётя Люба неспешно гремела ключами, отмыкая невидимые моему взору замки и замочки, отпирая задвижки и запоры. Виталий и Александра стояли впереди. По всем раскладам мы должны были бы жарко дышать им в ухо и нетерпеливо спрашивать: ну как там? ну скоро? — ибо у них находилось право первого взгляда, опознающего и отделяющего таинственное от обычного. Но никто из нас троих — ни Влад, ни Вовка Иванов, ни даже я, — в ухи не дышал и на впередистоящих не напирал.
Почувствовав некоторую несообразность момента, Александра оглянулась. Я подозреваю, что именно она увидела. Скорее всего, она увидела трёх человек, спокойно стоящих позади её и синхронно мерцающих глазами. Не торопящихся и не толкающих в спину. В глазах Александры отразилось ощущение, тревожная догадка, что нам не очень-то и надо: спускаться вниз. Что мы уже или нашли, или знаем нечто такое, что гораздо важнее нынешнего спуска в подвал.
На всякий случай Александра отодвинулась от Виталия Валентиновича, как бы примыкая к нам.
— Ну что, голуби? Спускайтесь! — бодро сказала тётя Люба, и первая стала спускаться вниз по каменной винтовой лестнице, в темноте включая на каждом подвальном участке свет.
Первым за нею ступил голубь Виталий Валентинович, за ним, еще раз тревожно оглянувшись на нас, голубь Александра. Неторопливым клином мы полетели за ними.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
